Те же и Скунс - Страница 16


К оглавлению

16

– Чтобы не было проблем – постригитесь или фотографию замените!

Молодой человек поднимался по главной лестнице так же неуверенно, как и входил, и эта медлительность (плюс несерьёзная косица, вновь убранная под резинку) заметно выделяла его среди постоянной смольнинской публики, привыкшей сновать по этажам и коридорам четко, быстро, по-деловому. В руке парень держал мятый листок с номером кабинета. По обе стороны от лестницы расходились длинные, кажущиеся бесконечными коридоры с огромным количеством дверей. Посетителей и сотрудников различных комитетов было не то чтобы ужасающе много, но жизнь кипела вовсю: парня без конца обгоняли или проходили навстречу. То из одной, то из другой двери всё время появлялись люди – в одиночку и небольшими группами, когда пересмеиваясь, а когда со строгими важными лицами. Всё это смущало и путало парня, но наконец ему помогли найти нужную комнату. «Гнедин Владимир Игнатьевич, – гласила табличка. – Заместитель начальника юридического управления». Парень помедлил, потом постучался и робко вошёл.

Секретарша, сидевшая у столика с телефонами, указала ему на стул и доложила по громкой связи куда-то на ту сторону массивной двери:

– Владимир Игнатьевич, тут к вам Евгений Крылов, вы предупреждали… – Шеф в ответ то ли кашлянул, то ли буркнул что-то, и секретарша кивнула: – Проходите.

Паренек приходился Гнедину (согласно формулировке, данной лично Владимиром Игнатьевичем) примерно таким «родственником», какими считают друг друга владельцы щенков из одного помёта. Он был седьмой водой на киселе какому-то односельчанину его покойного папеньки. Гнедин о нем ни разу и не слышал вплоть до вчерашнего дня. Накануне по телефону «родственничек» назвал несколько двоюродных тёть и дядьёв, которых Гнедину хотя тоже не случилось когда-либо видеть живьём, но по крайней мере их существование сомнению не подлежало. В том же вечернем звонке паренёк сообщил, что служил в Чечне, после ранения долго валялся по госпиталям, теперь его комиссовали вчистую и выдали за увечье богатую компенсацию: аж двести тысяч рублей. Доктора же прописали лекарства, которые в Питере вроде ещё есть, а у них в райцентре… Гнедин, слушая «родственничка», начал уже закипать, предчувствуя просьбу вполне определённого свойства. Однако ошибся. «Работать-то мне можно, дядя Володя, – сказал Женя Крылов. – Если, например, шоферить… Может, посоветуете… какую-нибудь приличную фирму, где с жильём могут помочь?..»

Гнедину, едва разменявшему двадцать пять лет, неожиданно стало даже смешно. Ишь ведь – в Чечне воевал, кое-что видел небось, даже пулю поймал… а его – уважительно «дядей». Дярёвня, блин… И ведь никуда не денешься – лестно. Папашка, сходя в гроб, напряг-таки свои связи и умудрился забросить сыночка в святая святых города, на непыльную и вполне перспективную должность. Только вот чувствовал себя здесь Гнедин-младший до сих пор неуютно, и всё из-за возраста. А потому тогда ещё, в первые месяцы, даже бороду для солидности пробовал отрастить. И мучился дурью, пока его не встретил в нижней столовой первый помощник «Самого» и не приказал: «Бороду сбрить, усы можете оставить». Теперь-то и он пообтёрся в смольнинских кабинетах, и молодого народу здесь стало гораздо больше… но всё же, назначая встречу «племянничку», Владимир ощущал мальчишеское ликование. Пусть, пусть посмотрит. Будет что потом рассказать дядьям и тёткам, которые в Питере реже бывают, чем он, Гнедин, – в Нью-Йорке. Прежде сельская родня на папашку готова была Богу молиться, а он, спрашивается, чем хуже?..

– Ну и как, весь долг родине отдал? Сполна рассчитался? – спросил он слегка ироничным, но в то же время начальственным голосом, каким давно уже привык разговаривать с многочисленными просителями. Молодые чеченские ветераны, как прежде «афганцы», бывали ершистыми и на подобный вопрос зачастую отвечали пятиэтажными матюгами, после чего обещали вытрясти душу и с артиллерийским грохотом хлопали дверью. Женя Крылов оказался не из воинственного десятка.

– Мне бы на работу устроиться, дядя Володя… мне шоферить разрешено… – безропотно повторил он свою вчерашнюю просьбу и стал суетливо доставать из карманов затрёпанные бумажки с печатями и штампами – не иначе как врачебные справки.

– Да убери ты свои филькины грамоты… – отмахнулся Владимир. – Сказал, помогу… Есть одна фирма на горизонте, но ты, парень, учти – работа серьезная. Это тебе не дрова возить с лесопункта в райцентр…

– Я справлюсь, дядя Володя…

– Ишь, смелый какой… Аника-воин… Ну добро, попробую тебя порекомендовать, может, что и обрыбится. Хотя у нас, сам знаешь, в городе своих безработных до хреновой матери, а у тебя, гастарбайтера несчастного, даже прописки…

– Так я льготник, дядя Володя… Могу в любом пункте России, по указу Президента…

– Льготник? – искренне развеселился Гнедин. – Льгота у тебя одна, как у коммуниста в войну – без очереди под пули ложиться. Что в таких случаях в наших кабинетах говорят, знаешь? Кто указ подписывал, тот пусть и обеспечивает, а мы тебя туда не посылали. Ну да ладно, что с тобой делать…

В кабинет без стука вошла секретарша с папкой бумаг. Гнедин, не читая, стал их подписывать, но одну отложил, сказав девушке:

– С этой спешить не будем, пусть отлежится. С другими комитетами согласуем…

Секретарша уже собралась уходить, но приостановилась:

– А еще, Владимир Игнатьевич, через каждую минуту звонят, спрашивают, во сколько панихида?

– А я почём знаю? – удивился Гнедин. – Это как её родня скажет… Звонила ты им? Позвони прямо сейчас, во сколько назначат, во столько и сделаем… Вот так, племянник, у нас тут хоть и не Чечня… – сказал он, когда секретарша вышла. – Шефиню мою хороним. Вишнякову Полину Геннадиевну…

16